Владимир ТИМАКОВ

Применяя в названии статьи термин "демократия", я не ставлю под сомнение принципы народовластия вообще. Речь идет о том строе, о том типе общества, который утверждается сейчас в нашей стране и который с чьей-то легкой руки был наименован "демократическим". Это имя укоренилось в народе крепче любого другого; все остальные подходящие термины - либерализм, рыночное общество, свободное общество - менее понятны.

Можно сказать, что "демократия" - неточное название, что "демос", народ при этом типе общества имеет не больше власти, чем при Сталине. Но из песни слова не выкинешь. Русские люди вот уже десять лет привыкли называть именно этот строй демократией. Так же, например, мы привыкли называть гитлеровский строй фашизмом, хотя сами немцы в ту пору фашистами считали австрийцев и итальянцев, а себя кичливо именовали национал-социалистами. Но русскому человеку гораздо понятнее, когда германский национал-социализм называют фашизмом, а современное либеральное общество - демократией, и спорить тут о терминах нечего.

Иногда, правда, демократию называют "западным обществом". Что верно, то верно: западные страны - колыбель такой демократии. Но сегодня вслед за Европой и Северной Америкой по тому же пути идут страны Тихоокеанского бассейна, и понятие "Запад" потеряло свой географический смысл.

Наша страна вступила на путь демократии в 1991 году. И в том же году началось вымирание русского народа. Если в восьмидесятые годы число русских, худо-бедно, но ежегодно увеличивалось на 800 - 1 400 тысяч, то в девяностые картина сменилась на прямо противоположную. Нас каждый год становится на миллион меньше.

То же самое произошло во всех, за редким исключением, странах бывшего социалистического лагеря. Восточноевропейские народы, еще недавно имевшие устойчивый прирост населения, в мгновение ока превратились в вымирающие нации. Только в Польше и Боснии сохранился минимальный положительный перевес рождаемости над смертностью.

Самое примитивное объяснение, которое дается этому провалу не только демографами, но и обывателями - экономический кризис. "На нынешнюю зарплату детей не прокормишь". И идеологи демократических реформ начинают поспешно успокаивать нас: ничего, ничего, вот преодолеем переходный период, построим устойчивый рынок, и угрозу вымирания предотвратим. Ну почему бы, действительно, не рожать, если будут зарплаты, как в Америке?!

Насчет ожидающих нас в недалеком и светлом демократическом будущем американских зарплат - свежо предание, да верится с трудом. А вот насчет преодоления кризиса... Вот уже два года, как экономика страны медленно, но неуклонно идет в гору. А где же улучшение рождаемости? Никаких подвижек к лучшему! По предварительным данным в 2000 году смертность в России превысила рождаемость примерно в два раза.

Теперь посмотрим на "образцовые страны", уровня которых мы, по задумкам реформаторов, должны в отдаленно-розовом будущем достичь. Уж там-то материальное благополучие на высшем уровне! А как же с рождаемостью? Полный провал. Самые богатые страны Европы - Германия и Швеция - уже в семидесятые годы столкнулись с проблемой вырождения. И если у немцев отрицательный прирост пытались как-то списать на "эхо войны", на малочисленность поколения родителей, появившихся на свет в сороковые годы, то у нейтральных шведов вовсе не было никаких объяснений демографического бедствия. В стране, сочетающей витринное изобилие капитализма с бесплатными благами социализма, матери отказывались рожать детей!

Но, как выяснилось, Германия и Швеция были только авангардом демократического общества (если можно говорить об "авангарде" при движении вниз). К началу восьмидесятых годов почти все страны западного мира опустились ниже критической черты простого воспроизводства. Поколение детей в каждой из них стало малочисленнее поколения родителей. А к началу девяностых годов ряды вымирающих наций пополнили Япония и Южная Корея.

Кстати, в Северной Корее, население которой, по уверениям "самой правдивой" демократической прессы, умирает от голода, рождаемость превышает смертность. Северная часть корейской нации пока не вырождается. Парадокс, ведь уровень жизни в северной Корее безусловно ниже, чем в южной части страны, идущей по пути "демократии и прогресса".

Правда, по некоторым статистическим данным, демографическое положение в "передовых странах" выглядит не совсем плохо. Например, несмотря на отрицательное сальдо, численность населения в той же Германии с 1970 года не сократилась. Однако, если приглядеться к цифрам, появляется двойной повод для тревоги. Так, в 1997 году количество жителей Германии увеличилось на 137 тысяч, но при этом численность немцев сократилась на 268 тысяч, а число приезжих увеличилось на 405 тысяч. Пришлые народы (преимущественно турки и курды) уже составляют почти 10 процентов населения Германии. Если так пойдет и дальше, не придется ли вскоре менять название страны?

Мы все стали свидетелями мирового парадокса - самые благополучные и процветающие страны планеты ступили за грань национального вырождения. Как объяснить это противоречие?

Демографы умудряются давать сразу несколько объяснений материалистического характера, причем одно противоречит другому. Например, считается, что с ростом образовательного уровня рождаемость должна обязательно снижаться: у образованных людей появляется много увлекательных занятий, и им жалко тратить драгоценный досуг на пеленки и школьные тетрадки. Трудно поверить, однако, что образовательный уровень портовых рабочих Ливерпуля или дворников Парижа сейчас выше, чем у прежних русских дворян, славившихся своими большими семьями. Наш знаменитый земляк, граф Толстой, имел 13 отпрысков. Ему что, нечем было досуг занять в перерывах между написанием глав "Войны и мира"?

Предполагают, что драматическое снижение рождаемости происходит в результате урбанизации. Даже экономическое объяснение этому придумали. Так, социолог Бестужев-Лада утверждает, что в деревенской семье ребенок не был в тягость, он с ранних лет включался в трудовой процесс, и семья, заводя новых детей, стремилась увеличить число рабочих рук в хозяйстве. А в городе ребенок - лишний рот, и не больше.

Этот довод нагляден (воображению сразу рисуется семилетний подпасок, помогающий своим родителям на семейном трудовом фронте), но абсолютно нелогичен. Во-первых, лет до четырнадцати детский труд на селе не окупается, работник из ребенка еще слабенький, а кушать ему надо не меньше, чем взрослому. Во-вторых, частая рождаемость регулярно исключает из трудового процесса женщину. Сколько ни вспоминай, как крестьянки рожали прямо в поле, а все равно полноценной работницы из беременной женщины не получится. Вот и представьте традиционную русскую семью начала ХХ века: работающий отец, помогающие ему два подростка 12-16 лет, жена на сносях, двое детишек в возрасте 7-11 лет и трое-четверо совсем сопливых малышей, требующих присмотра (на что, скорее всего, и будут потрачены силы двух детей среднего возраста и матери). Итак, если сложить все, получится едва ли три полноценных работника на десятерых едоков. Где же тут экономическая целесообразность? Наверное, двух-трех детей прокормить было бы куда легче!

И хотя в России, действительно, массовое переселение в города совпало с падением рождаемости, урбанизацией демографический кризис объяснить невозможно. В Латинской Америке массовое переселение в города произошло в то же самое время, в 50-70 годы, но рождаемость там не снизилась. Вот уже тридцать лет, как доля горожан в Бразилии, Перу, Венесуэле превышает 60-70%, а семьи остаются большими и на селе, и в городе. По темпам роста населения латиноамериканский регион числится среди мировых лидеров, не уступая "мировой деревне" - Африке или Индии.

Да и в России после 1991 года уровень урбанизации не изменился (горожан как было, так и осталось примерно три четверти), зато рождаемость за несколько лет реформ сократилась буквально вдвое.

Наконец, последнее ходовое объяснение демографического провала выражается в попытке признать за аксиому возникший экономический парадокс: чем богаче страна, тем ниже в ней уровень рождаемости. Что-то типа: "нищие рожают от безысходности". Логики здесь нет никакой, да и в жизни эта закономерность действует не всегда. Нефтеносные арабские страны (Кувейт, Саудовская Аравия, Эмираты) еще в шестидесятые годы достигли европейского уровня богатства, но малодетными их граждане не стали. В российской истории предложенная закономерность (богатые меньше рожают) тоже не всегда подтверждалась. Когда в конце девятнадцатого века русские люди пришли в Среднюю Азию, рождаемость в русских семьях была в полтора раза выше, чем в узбекских и туркменских (6,5 ребенка у русской матери против 4,3 ребенка у жительницы среднеазиатского кишлака, данные переписи 1897 года). Очевидно, что уровень жизни у русских тогда был выше. В советское время уровень жизни в центральной России и на окраинах сравнялся (а на Кавказе даже стал выше среднего), но русская рождаемость стала отставать от азиатской и кавказской. И сегодня двойное падение рождаемости в нашей стране отнюдь не связано с ростом уровня жизни.

Мы за годы реформ стали в среднем беднее, но стали жить по-западному, по-демократически. И детей в семьях сразу же стало меньше. И у "новых русских", живущих в роскошных коттеджах, и у "новых русских нищих", отброшенных за черту бедности, идеалом стала однодетная семья. Так же, как в Стокгольме или Токио. И богатый Запад, и богатая Япония, и бедная Россия, переняв этот образ жизни, начали вымирать. А богатый Кувейт, средняя Бразилия, бедная северная Корея и нищая Индия,- все страны, где народное большинство западные демократические ценности не воспринимает,- живут, не зная демографических провалов. И в конце концов на планете останутся те народы, которые своим здоровым нравственным чутьем отвергают демократическое мироустройство.

Где же та грань, за которой начинается вырождение? Как срабатывает механизм вымирания, обрекающий на исчезновение уже в XXI веке многие славные сейчас народы? Эта тайна коренится не в способах правления (монархия, диктатура, партийный централизм, парламентская республика) и не в отношениях собственности (частная, общинная, государственная). Эта тайна касается, прежде всего, господствующего в обществе мировоззрения.

Обратимся к примеру Европы. На этом материке до конца девяностых годов существовала всего одна страна с нормальной рождаемостью (в среднем три ребенка на семью) - Ирландия. Чем она отличалась от своих соседок? Образованностью ирландцы прочим европейцам не уступают. Доля сельского населения на "зеленом острове" выше, чем в Бельгии или Дании, но ниже, чем в Норвегии или Венгрии. Уровень жизни ниже, чем в Англии или Германии, но выше португальского или польского. И только рождаемость в полтора-два раза выше, чем в любой другой европейской стране. В чем же особенность ирландского образа жизни?

Современный человек испытал бы, наверное, величайшее удивление, узнав, что вплоть до 1997 года в Ирландии были запрещены разводы. Женился - так на всю жизнь, никаких "вторых попыток"! Оговорюсь сразу: на высокую рождаемость это никак не влияет. В современном мире разводы и повторные браки стали чуть ли не главной причиной появления вторых детей. Введи в Америке или России ирландское противоразводное законодательство - вымирание только ускорится. Уникальность положения в другом: ирландцы добровольно, на общенациональных референдумах неоднократно подтверждали свое "семейное крепостное право".

С точки зрения "демократии", ирландцы пренебрегали фундаментальнейшим правом человека - правом распоряжаться своей судьбой после брака, пренебрегали личной свободой. Причем делали это не под давлением драконовских государственных мер, а совершенно свободно! Более того, вся демократическая пресса, все средства массовой информации (а львиная доля журналистов во всех странах, не исключая Ирландии, настроена демократически) накануне этих референдумов проводили настоящий натиск на сознание народа. Агитация за право на развод по своей оголтелости была вполне сопоставима с президентской избирательной кампанией Ельцина летом 1996 года.

Казалось бы: какие аргументы были у гражданина Ирландии против этого права? Хочешь жить совместно - живи, никто расторгать брак не заставляет. Зато знаешь: если уж приспичит покинуть супруга (супругу) - сделаешь это свободно, без всяких препятствий. Такое право карман не тянет. И если сам не хочешь им воспользоваться,- дай возможность другому. Однако, несмотря на внешне логичные аргументы поборников "прав человека", большинство ирландцев дружно шло голосовать "против". Никаких разводов!

Аргументам свободы и прав человека ирландцы противопоставили христианские моральные нормы: "То, что Бог соединил, человек да не разлучает". И в этом была высшая мудрость. Во-первых, счастье одного человека (свобода от опостылевшего брака) всегда покупается несчастьем другого (прежде всего, несчастьем покинутых детей). Во-вторых, при разводе человек обретает лишь видимость, иллюзию счастья (возможный более удачный брак в будущем, который с не меньшей вероятностью может распасться), зато несчастье в обмен на эту видимость возникает отнюдь не иллюзорное, а самое реальное, ощутимое с первых дней развода. Поэтому ирландцы с негодованием отвергали закон человеческий, попирающий нормы Закона Божьего. Ирландское общество до определенного рубежа было не демократическим, а христианским. В других же европейских странах, несмотря на показную набожность, христианские ценности уступили место демократическим.

В советские времена мы привыкли все страны, находящиеся "за кордоном", огульно называть капиталистическими. Весь мир в нашем воображении делился на "капиталистический" и "социалистический", как будто нет на планете иных красок и оттенков бытия. Это двухцветное зрение помешало нам увидеть грандиозную общественную революцию, произошедшую во второй половине двадцатого века в западной Европе и северной Америке.

Впрочем, нет, кое-что советская пресса краешком глаза заметила и в отдельных, более свободных молодежных изданиях, стыдливо описала. Речь идет о так называемой "сексуальной революции", которую провозглашали в семидесятые годы представители западного "культурного авангарда". Советские идеологи усматривали в этом явлении "разложение капитализма", а отдельные левацки настроенные западные интеллектуалы даже рассчитывали, что это "сокрушение моральных основ" в умах европейской молодежи станет прологом социалистической революции (вроде парижских событий 1968 года). Конечно, их надежды не имели под собой никакой реальной почвы, но "сексуальная революция" действительно стала не прологом, а составляющей частью грандиозного мировоззренческого переворота в недрах западного общества.

Исторически культура Запада выросла из христианства. И хотя весь путь западного общества представляет собой постепенное отступление от Христовых заповедей, традиционная религиозная закваска в европейских народах оставалась очень сильной. Наиболее мощной и последовательной мировоззренческой альтернативой христианству оказались не коммунизм и не фашизм, а именно демократия, идеология "прав человека". Мир, в центре которого находится Нагорная проповедь Спасителя, столкнулся с миром, в центр которого водружены желания отдельной человеческой личности. Капитализм (то есть власть денег) является лишь экономическим воплощением демократии, измеряя силу человеческих желаний в пфеннигах или центах. Рынок (то есть обмен товаров и денег) существует во всех странах, даже в социалистических. Но не во всех странах люди позволяют деньгам править над собой, не все люди (даже не все предприниматели) признают деньги главной ценностью. Большинство русских дореволюционных предпринимателей не жило по законам капитализма. Большинство современных арабских предпринимателей, пожалуй, тоже.

Еще в первой половине двадцатого века западноевропейское общество не было однозначно демократическим (капиталистическим). Как мы уже говорили, многие важнейшие поступки европейцев определялись не желанием получить прибыль, а христианской традицией. Так, существеннейшей стороной традиционной морали было осуждение абортов. Аборт христианством однозначно воспринимается как детоубийство, это самый страшный смертный грех, который почти невозможно отмолить. В христианское сознание просто не укладывается легальное существование абортариев, как в современное сознание не укладывается продажа сумочек из кожи узников концлагерей. И действительно, в первой половине двадцатого века во всех без исключения западных странах аборты официально считались уголовным преступлением.

Первая брешь в христианском законодательстве, защищавшем жизнь нерожденных детей, была пробита на североамериканском континенте. В 1970 году три штата - Аляска, Гавайи и Нью-Йорк - приняли местные законы, разрешающие аборты. За ними последовали штат Вашингтон и столичный округ Колумбия. А уже в январе 1973 года Верховный суд США потребовал снять ограничения по абортам во всех остальных штатах.

Примерно в то же время были легализованы аборты в ряде штатов Австралии и в Канаде. В 1974 году запрет абортов был отменен в ФРГ и Дании, в 1975 году - в Австрии. Не везде этот принципиальный мировоззренческий перелом происходил гладко. Во Франции, например, в 1975 году удалось принять только временный закон о разрешении абортов в впервые 10 недель беременности. Лишь через четыре года парламент, после бурных дебатов, утвердил его в качестве постоянного. В Италии антихристианский закон пытались протащить через парламент четырежды, и когда система голосования оказалась бессильной противостоять христианской традиции, подключили юристов, утвердивших право человека на убийство собственных детей через Конституционный суд страны. Но так или иначе, в семидесятые годы легализация абортов триумфальным шествием прошла почти по всем странам западной цивилизации, не затронув лишь Нидерланды, уже упомянутую Ирландию и Люксембург. Совершенно неслучайно именно в эти годы западный мир переступил критическую черту простого воспроизводства населения. Европейские нации начали вымирать.

Было бы наивно полагать, что рождаемость в европейских странах упала из-за того, что там разрешили делать аборты. В семидесятые годы европейцы были достаточно хорошо осведомлены о противозачаточных средствах и не испытывали в них недостатка. Кроме того, накануне "великого перелома христианской Европы" там уже существовала разветвленная сеть частных клиник, оказывавших нелегальные и полулегальные услуги по прерыванию беременности. Дело в другом - в грандиозном сдвиге сознания людей. Официальное согласие общества с абортами, с правом прерывать человеческую жизнь ради собственного удовольствия означает крах христианского мировоззрения. То, что раньше делалось частью людей тайком, с осознанием собственной греховности, теперь стало восприниматься как безобидная операция вроде удаления бородавки.

Это, безусловно, не значит, что христианство на Западе умерло. Христианская часть общества продолжает сопротивляться, и вопрос об абортах периодически вызывает жаркие споры. Отношение к абортам стало даже одним из водоразделов между Бушем и Гором на последних президентских выборах в США. Но перелом произошел. Большинство людей презрело христианскую мораль в этом отношении. "Мой плод - часть моего тела! Что хочу, то с ним и сделаю",- так рассуждает современная демократическая женщина.

Торжество демократии в целом можно рассматривать как торжество эгоцентризма. Эгоцентризма дикого, попирающего вековые культурные табу и устои. Вы хотите бросить жену и детей,- пожалуйста! Желаете создать семью не с женщиной, а с мужчиной - ваша воля! Изволите сменить пол - попробуйте, если позволит медицина! Стираются все грани. Перешагиваются все барьеры. Обожествляется главное "право человека" - на получение удовольствий. В этом находят главный смысл жизни. Если человек желает получать удовольствия путем самых разнузданных извращений и излишеств - это тоже объявлено его священным демократическим правом. Живи для себя! Попробуй все! Один раз живем!- вот расхожие слоганы демократического сознания. Это "один раз живем" намертво перечеркивает христианскую мудрость о Вечной Жизни. Выдав нетленную фразу "После нас хоть потоп!", царственный нехристь Людовик подготовил первую в мире демократическую революцию.

В отрицании вечной жизни таится смертельная болезнь демократического общества. Жизнь отдельных людей для себя означает смерть народов, как жизнь отдельных человеческих клеток "для себя" означает смерть целого организма. Жизнь отдельных клеток "для себя" - это рак. Онкологические заболевания начинаются тогда, когда критическое число клеток организма отказывается от своих физиологических функций и начинает делиться на манер простых одноклеточных. В современном обществе человек забывает свою общественную функцию, забывает о своем долге перед семьей, народом, Родиной, и превращается в человеческое "одноклеточное". Демократия - рак целого общества.

Для демократического человека, homo liberalis, нет никакого смысла оставлять потомство. Ну разве что одного ребенка - потешить еще не совсем угасший родительский инстинкт. А вообще, с рыночной точки зрения, дети просто невыгодны. Дети - это сплошное разорение и никаких прибытков. Это кандалы для "всесторонне развитой личности", которая жаждет развлечений. Это безумные расходы и полная утрата досуга. Это прямое снижение уровня жизни. По законам свободного рынка воспроизводство человека оказывается нерентабельным.

Более того, если опуститься до психологии liberalis liberalissimus, дети - это прямые конкуренты родителей на рынке пространства и ресурсов в собственной квартире. Жена с мужем жаждут уединиться для занятий любовью, а тут раздается истошный вопль из колыбели. Жена хочет купить новую шубку, а тут выясняется, что противное чадо переросло прошлогоднюю одежку, и деньги надо потратить именно на него. Ну мыслимое ли дело,- идти на такие жертвы?!

В результате идеалом семьи в демократическом обществе (независимо от уровня жизни) становится семья однодетная. (Хотя в перспективе таким идеалом может стать полное отсутствие семьи.) А однодетная семья означает, что каждое следующее поколение, как минимум, в два раза малочисленнее предыдущего. Несложно посчитать, сколько останется немцев, белых американцев, русских или японцев через сто лет, когда сменятся три-четыре поколения. А через двести лет об их (о нашем тоже!) существовании будут напоминать лишь технологические и архитектурные памятники, как степные курганы напоминают сегодня о древних скифах, а заросшие лианами юкатанские пирамиды - о древних майя.

Высокая рождаемость сохраняется у народов, сохранивших религиозное чувство (не только у христиан, но у мусульман, индуистов и прочих верующих). И опять-таки, независимо от уровня жизни. В Латинской Америке, этом единственном несдавшемся фрагменте бывшего христианского мира, преобладают многодетные семьи. Это характерно и для зажиточных стран (Чили, Аргентина, Уругвай), и для средних, вроде России, (Бразилия, Мексика), и для бедных (Боливия, Перу). В коллективном сознании этих народов продолжают доминировать христианские нормы поведения. Не случайно архитектурным символом Бразилии стала статуя Христа, раскинувшего руки над Рио-де-Жанейро, в то время как символом демократических Соединенных Штатов - статуя свободы, сжимающая горящий факел.

В Латинской Америке даже те правительства, которые проводят политику ограничения рождаемости и пропагандируют малодетную семью, не смеют легализовать аборты. Даже мексиканские власти, испытывающие непрерывное идеологическое давление и прямой финансовый шантаж со стороны Международной Ассоциации Планирования Семьи, не преступают христианских заповедей "не убий!". (Кстати, стоит сравнить ежегодное уничтожение десятков миллионов безвинных младенцев в демократических странах с убийством девятисот тысяч политзаключенных за все времена сталинизма. И после этого кто-то смеет утверждать, что демократия - самый гуманный и бескровный способ бытия?!!!)

В Латинской Америке, уважая чувства верующих, составляющих большинство общества, также не разрешают трансляцию оскорбительных фильмов типа "Последнее искушение Христа". Все это говорит о совершенно ином мировоззренческом состоянии тамошнего общества, отвергающего фундаментальные демократические ценности. Люди Латинской Америки живут не "по собственному хотенью", а по христианской традиции.

Религия призывает человека отказываться от личных благ в короткой земной жизни во имя стяжания жизни вечной. При этом вместе с приобретением вечного персонального бытия в ином мире, верующий обеспечивает вечное бытие своего народа, своего человеческого сообщества на земле. Понимая, что всю глубину вселенной нельзя охватить отдельным человеческим умом, религиозный человек принимает на веру тайну мироздания, переданную Богом через духовный опыт миллиардов людей. К числу таких тайн, не укладывающихся в логику отдельной человеческой особи, относится тайна продолжения рода. Продолжать свой род, идти на страдания, материальные неудобства и стеснение свободы надо вопреки личным желаниям и интересам. Это величайшее ущемление "прав человека" во имя существования самого человека на земле.

В большинстве религиозных традиций, что отличает их от демократического мировоззрения, человек ценится дороже вещи. Роковой вопрос - заводить детей или покупать вещи - верующий решает в пользу детей, представитель демократического общества - в пользу вещей. Большинство религий учит: если есть возможность дать место под солнцем еще одной живой душе,- сделай это! Радость жизни, радость бытия, радость познания мира, радость человеческого общения бесконечно выше потребительского удовольствия. Лучше дать многим жить, пускай даже в бедности, чем ограничить их право на жизнь ради сытого существования немногих. Физические мытарства на земле лишь укрепляют душу на пути к вечному блаженству, а убитые во чреве или незачатые вовсе (хотя бы из материальных соображений, от страха перед суровой бедностью) навсегда теряют шанс обрести жизнь вечную.

Этот высокий пафос религиозного сознания вознаграждается и земными почестями. Народы, принявшие такую мораль, неистребимы в истории. Вот почему мексиканцы займут место американцев. В Техасе, Аризоне и Нью-Мексико выходцы из Мексики уже составляют почти половину населения. Так Бог без боя возвращает мексиканскому народу земли, некогда вырванные у него хищными и коварными янки. Пойдя по пути демократии, янки обеспечили себе тактический выигрыш, став самой богатой нацией на земле. Но дни этой нации уже сочтены. Негодная смоковница, не дающая плода доброго, да будет вырвана с корнем.

Однако речь сегодня идет не о янки, а о нас, русских. Соблазнившись благами западной демократии, мы устремились в погоню за миражами. Мы взялись подражать умирающим народам, мы выбрали за идеал общество смерти. Демократия - общество смерти, и если мы не откажемся от этого мировоззрения в ближайшие полвека, то исчезнем с лица земли еще быстрее европейцев и американцев (у них материальный запас прочности больше).

Но преодолеть демократию невозможно руганью в адрес Гайдара и Чубайса. Преодолеть демократию нужно каждому в своем сердце, вернувшись к христианским заповедям наших предков, отказавшись от материалистической психологии. Это в современных условиях чрезвычайно сложно. Но разве легче было Сыну Божьему взойти на крест? Во много раз труднее!

Вернуться в лоно Православия - не через показное внешнее воцерковление, а через следование вековой русской традиции, через верность Христову Завету - иного пути спасения у русс